Текущий выпуск

В статье проанализирован статус апперцепции «я мыслю» в трансцендентальной философии Канта. Проблема исследования состоит в том, что «я мыслю», с одной стороны, выступает условием возможности познания, но с другой — не является объектом самопознания, что оставляет открытым вопрос о том, в каком смысле «я мыслю» все же может быть понято позитивно. В связи с этим цель работы заключается в разграничении различных смыслов «я мыслю» в «Критике чистого разума» и выявлении на этой основе контуров трансцендентальной теории субъективности. В ходе исследования проясняется соотношение синтетического и аналитического единства апперцепции в трансцендентальной дедукции категорий, анализируется логический смысл субъекта в «Паралогизмах чистого разума», а также рассматривается возможность понимания трансцендентального самосознания как дорефлексивной самоотнесенности. Показано, что логическое Я и метафизический субъект (как гипостазированное логическое Я) являются производными от первоначально-синтетической деятельности самосознания. Трансцендентальное «я мыслю» трактуется не как познаваемый объект и не как субстанция, а как непредметная форма самоотнесенности, задающая перспективную структуру опыта. Сделан вывод, что позитивный смысл трансцендентального самосознания заключается в дорефлексивном «сознании» синтетической активности: оно выражает заложенное в самой структуре опыта отношение субъективности к себе, благодаря которому всякий опыт дан в перспективе «мне-принадлежности».

В статье 2025 г. К. Линдси Чемберс утверждает, что в рамках кантовских нравственных воззрений нравственно восприимчивый родитель не будет сталкиваться с проблемой нетождественности. Однако она допускает ошибку, так как проблема нетождественности не проистекает из того, опираемся ли мы на воззрения Канта или консеквенциалистов. Важно это понять, иначе мы рискуем неверно определить границы нормативной этики или саму природу проблемы нетождественности, или же ошибиться и в том и в другом со всеми вытекающими последствиями. Это объясняется в трех разделах данной статьи. В первом разделе я излагаю версию проблемы нетождественности, к которой обращается Чемберс, — мать-подросток. Во втором разделе привожу и последовательно критикую предложенное Чемберс объяснение того, как кантовская этика устраняет данную проблему. В третьем разделе показываю, что подход Чемберс применим к иной философской проблеме, затрагиваемой в исследованиях по репродуктивной этике, а именно — к этике пренатальной травмы.

Проблема принуждения, поставленная в рамках теории естественного права в Германии конца XVIII в., раскрывается в статье на примере полемики между Г. Гуфеландом и И. Кантом. В «Опыте о принципе естественного права» (1785) и первом издании учебника «Положения естественного права и связанных с ним наук» (1790) Гуфеланд выводит право из морального требования — обязанности содействовать совершенству (Vollkommenheit) всех разумных существ, что предполагает легитимность принуждения как средства для его реализации. Такой подход развивается на фоне традиции, представленной Г. Ахенвалем и Э. Ф. Кляйном, с трудами которых Гуфеланд был знаком и позиции которых либо критически анализирует и подвергает сомнению, либо использует в качестве примера для подтверждения собственных мыслей. Учение Ахенваля опирается на теологическое основание, тогда как позиция Кляйна довольно близка к кантовской. Сам же Кант, хотя открыто и не критикует естественно-правовую систему Гуфеланда, которая, несмотря на декларируемую ее автором приверженность кантианству, вступала в противоречие с ключевыми положениями кёнигсбергского философа, в своем учении рассматривает проблему принуждения совершенно иначе. Во втором издании учебника «Положения естественного права…» (1795) Гуфеланд переосмысливает свою концепцию, что приводит к заметным изменениям в его понимании как основания естественного права, так и функции принуждения, свидетельствующим о влиянии кантовских взглядов на его позицию. Дискуссия между Гуфеландом и Кантом, в свою очередь, способствовала оформлению кантовской теории права в «Метафизике нравов» (1797).

Сегодня в связи с ростом популярности республиканизма в литературе все чаще встречаются работы, авторы которых предпринимают попытки перепрочесть классических политических мыслителей в терминах республиканской теории, вписав их в республиканский канон. Порой подобные усилия совершаются и в отношении Канта. Исторически сложилось, что его политическую философию чаще всего рассматривают как либеральную. Республиканские авторы разрушают данный консенсус, представляя Канта симпатизирующим республиканизму. Для части из них он является особой фигурой в истории республиканской мысли. Связано это с тем, что период его творчества приходился на время, когда республиканизм постепенно сходил с авансцены истории политической мысли, уступая место либерализму, до тех пор пока полностью не оказался вытеснен им и практически забыт вплоть до XX в. Кант в этом свете предстает как один из последних республиканцев того времени. Испытывая на себе влияние конкурирующих друг с другом политико-философских систем, он, как считается, отошел от некоторых значимых для республиканизма идей, в связи с чем его признают республиканцем лишь отчасти. В настоящей статье автор оспаривает данную точку зрения, демонстрируя, что у Канта имеется больше общего с республиканизмом, чем полагают некоторые исследователи. Для этого его политическая философия помещается в контекст так называемого римского республиканизма — одного из наиболее разработанных и известных на сегодняшний день направлений республиканской мысли, основу которого составляют такие элементы, как (1) свобода как не-доминирование, (2) верховенство права, (3) гражданское самоуправление. Проведя анализ системы социально-политических взглядов Канта в ракурсе данных элементов, автор приходит к выводу, что она в целом согласуется с ними. На этом основании делается заключение о том, что Канта следует рассматривать как представителя римской ветви республиканизма.

В продолжение первой части (см. «Кантовский сборник», 2025, т. 44, № 3) в этой статье рассматривается отказ Канта признать химию «настоящей» наукой с учетом приведенных им конкретных примеров (в частности, экспериментов Шталя в области спагирики, с киноварью и золотом), и доказывается, что для понимания Канта необходим исторический герменевтический подход к науке. Детальный текстовый анализ трудов Канта сопровождается исторически обоснованным прочтением нововременных работ по химии и алхимии, в числе которых труды Шталя, Бойля, Панета, дискуссии историков и философов науки, работы Гёте (в контексте его хозяйственной деятельности), а также теологических трудов Райнера Шюрмана и других авторов. «Материальная герменевтика» типичных веществ, в частности киновари, в дополнение к химическим примерам, приводимым Кантом, может проиллюстрировать градации в науке, различие между анализом и синтезом, условия возможного опыта, а также последующее восприятие этих тем в философии химии и истории алхимии. Основные выводы состоят в следующем: во-первых, отношение Канта к химии не сводится к простому исключению ее из числа «подлинных» наук. Во-вторых, пример с киноварью, которая «то красная, то черная», предполагает эмпирическую нестабильность. Наконец, в статье утверждается, что продолжающаяся маргинализация алхимии в исторических трудах закрепляет вигианскую сциентистскую предвзятость и что герменевтический подход может выявить более глубокие связи между алхимией, химией и критической философией Канта.